Chapter 3: Три часа до Дубая
Полчаса он мерил по иллюминатору. Чёрное стекло отражало его лицо — расплывчатое, чужое. Губа саднила. Он провёл по ней языком и почувствовал вкус металла. Кира укусила сильно. До крови. Он не посмотрел в зеркало, когда умывался. Боялся увидеть там кого-то, кто ему не понравится.
В салоне пахло разогретой едой и чьим-то снотворным. Ребёнок затих. Дима спал, укрывшись пледом с головой, и иногда всхрапывал. Кира сидела рядом с ним, пристёгнутая, с закрытыми глазами. Или делала вид. Игорь не смотрел. Он смотрел в точку на спинке кресла перед собой, где кто-то оставил след от пальца.
Потом Кира встала.
Она не посмотрела на Игоря. Прошла по проходу, задела его плечом — случайно? — и скрылась за шторкой. Он слышал, как она попросила у стюардессы воды. Голос был ровный. Вежливый. Как у человека, который не целовался двадцать минут назад в туалете с чужим мужчиной, пока его жена? Нет. Пока её муж спал в двух рядах отсюда.
Она вернулась с пластиковым стаканчиком. Вода дрожала на поверхности. Кира прошла мимо своего ряда. Не остановилась. Села через проход от Игоря. В кресле, которое пустовало. Поставила стакан в подставку. Не отпила.
Игорь не повернул головы. Он смотрел прямо. Как будто спал. Как будто его здесь не было.
— Не спишь, — прошептала она.
— Сплю.
— Врёшь.
— Вру.
Пауза. Двигатели гудели ровно. Где-то далеко звякнула ложка о поднос. Стюардесса прошла по проходу, толкая тележку, и свет от её фонарика скользнул по лицу Киры. Она зажмурилась. Потом снова открыла глаза.
— Я не могу перестать думать о твоём языке, — сказала она.
Игорь закрыл глаза. Вот оно. То, чего он боялся. Не скандала. Не Димы. А этого. Того, что она скажет это вслух.
— Кира…
— Помолчи. Я должна сказать. Я ненавижу себя. Сижу рядом с Димой, он спит, а я думаю о том, как ты меня трогал. Как ты смотрел на меня в зеркале. Он так никогда на меня не смотрел.
— Он тебя любит.
— Любит, — согласилась она. — Но не смотрит так. Как будто я — что-то, что можно съесть.
Игорь повернулся. В полумраке её лицо казалось моложе. Растерянное. Злое. Голодное. Платье, то самое жёлтое, теперь было смято. Она не поправила его. Или поправила, но оно всё равно помнило.
— Это плохая идея, — сказал он.
— Хуже, чем то, что уже было?
— Намного.
— Значит, уже неважно.
Она протянула руку. Накрыла его ладонь своей. Пальцы у неё были холодные. Как будто она только что держала стакан со льдом. Она потянула его руку к себе. Под плед. Игорь не сопротивлялся. Он мог бы. Должен был. Но его рука уже была там, где не было ничего, кроме голого бедра. Гладкого. Горячего. Выше — ткань платья. Ещё выше — кожа. Ещё выше — влага.
— Кира, — прошептал он.
— Что?
— Мы не должны.
— Знаю.
Она придвинулась. Через проход. Ближе. Её колено коснулось его колена. Плед сполз с её ног и лёг на пол. Никто не заметил. В салоне было темно. Лампы горели только над аварийными выходами — красные, как маленькие зрачки.
Она перекинула ногу через подлокотник. Медленно. Осторожно. Кресло скрипнуло. Игорь замер. Дима не пошевелился. Храпел. Ровно. Глубоко.
Кира оказалась над ним. Одной ногой в его ряду, другой — в своём. Подол платья задрался до пояса. Она держалась за спинку его кресла. Дыхание — частое. Губы — приоткрыты. Игорь видел её горло. Пульс бился под кожей. Часто. Как у птицы.
— Ты уверена? — спросил он.
Она не ответила. Она опустилась.
Медленно. Настолько медленно, что он успел почувствовать всё: как расходится молния на его джинсах, как её пальцы находят его, как она направляет. Как горячо. Как тесно. Как неправильно. Как хорошо.
Он вдохнул через нос. Резко. Она закусила губу. Ту самую, которую уже укусила. До крови. Теперь — свою. Чтобы не застонать.
Двигатели гудели. Ровно. Безразлично. Они заглушали всё. Стоны. Шёпот. Слова, которые они не говорили.
Она двигалась едва-едва. Подлокотник впивался ей в бедро. Игорь чувствовал, как металл давит и на него. Но это было неважно. Важно было только то, как она сжималась вокруг него. Как её дыхание сбивалось. Как она наклонялась всё ниже, пока её лоб не коснулся его лба.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она.
— Я знаю.
— И себя.
— Тоже знаю.
Она поцеловала его. На этот раз мягко. Почти нежно. Как будто извиняясь. Как будто прощаясь. Игорь положил ладонь ей на затылок. Притянул. Она застонала ему в рот. Тихо. Так тихо, что это было похоже на выдох.
Два ряда от них Дима ворочался.
Плед сполз с его плеч. Он что-то пробормотал. Слова были неразборчивые, но Игорь услышал: «Таможенные сборы… декларация… не сходится…»
Кира замерла. Внутри неё всё сжалось. Игорь стиснул зубы. Она посмотрела на него. В её глазах был страх. Настоящий. Холодный. И что-то ещё. Что-то, от чего у него защемило в груди.
Дима повернулся на другой бок. Затих. Снова захрапел.
Кира выдохнула. Её лоб снова коснулся лба Игоря. Она продолжила. Быстрее. Глубже. Плевать на подлокотник. Плевать на страх. Плевать на всё.
Игорь смотрел на неё. На то, как она закрывает глаза. Как кусает губу. Как её брови сходятся на переносице. Как она вся сжимается перед тем, как рассыпаться. Он хотел запомнить это. Каждую секунду. Потому что знал: второго раза не будет.
Она кончила беззвучно. Просто задержала дыхание. Просто вцепилась ему в плечи. Просто обмякла. И всё.
Он — следом. Сжал зубы так, что заскрипело в ушах. Сжал её бёдра. Прижал к себе. На секунду. На две. Пока перед глазами плыли красные пятна.
Потом она отстранилась.
Медленно. Осторожно. Слезла с подлокотника. Поправила платье. Провела ладонью по волосам. Взяла стакан с водой. Отпила. Почти спокойно.
Игорь застегнул джинсы. Руки дрожали. Он спрятал их под пледом.
Кира вернулась на своё место. Рядом с Димой. Пристегнулась. Закрыла глаза. Как будто ничего не было. Как будто она просто ходила за водой.
Игорь остался один. В темноте. С её запахом на пальцах. С её вкусом на губах. С чёрным иллюминатором, в котором отражался человек, которого он не хотел знать.
Через минуту Дима открыл глаза.
Он повернул голову. Посмотрел на жену. Потом — через проход. Прямо на Игоря.
— Игорь, — сказал он сонно. — Ты чего не спишь?